Наследство «Бедной Лизы» — Сочинение по произведению Н. М. Карамзина «Бедная Лиза»

В самом имени Карамзин — важно некая жеманность. Не зря Достоевский переврал эту фамилию, для того чтоб высмеять в «Бесах» Тургенева. Так похоже, что хоть не смешно. Еще недавно, до того, равно как в России начался бум, произведенный возрождением его «Истории», Карамзин считался долее) (того лишь легкой тенью Пушкина. Еще недавно Карамзин казался элегантным и легкомысленным, очевидно кавалера с полотен Буше и Фрагонара, воскрешенных потом художниками «Мира искусства».

А трендец потому, что про Карамзина известно, что возлюбленный изобрел сентиментализм. Как все поверхностные суждения, и сие справедливо, хотя бы отчасти. Чтобы читать днесь повести Карамзина, надо запастись эстетическим цинизмом, позволяющим радоваться старомодным простодушием текста. Тем не менее, одна с повестей, «Бедная Лиза» — благо там всего семнадцать страниц и весь век про любовь — все же живет в сознании современного читателя.

Бедная крестьянская мадемуазель Лиза встречает молодого дворянина Эраста. Уставший с ветреного света, он влюбляется в непосредственную, невинную девушку любовью брата. Как-никак вскоре платоническая любовь переходит в чувственную. Лиза обоснованно теряет непосредственность, невинность и самого Эраста — он уходит получи и распишись войну. «Нет, он в самом деле был в армии, а вместо того, чтобы сражаться с неприятелем, играл в игра в карты и проиграл почти все свое имение».

Чтобы откорректировать дела, Эраст женится на пожилой богатой вдове. Узнав об этом, Лиза топится в пруду. Свыше всего это похоже на либретто балета. Какими судьбами то вроде «Жизели».

Карамзин, использовав расхожий в тетечка времена сюжет европейской мещанской драмы, перевел его невыгодный только на русский язык, но и пересадил получи и распишись русскую почву. Результаты этого незатейливого опыта были грандиозными. Рассказывая сентиментальную и слащавую историю бедной Лизы, Карамзин — заодно — открыл прозу. Он первый стал писать внятно.

В его сочинениях (не стихах! ) слова сплетались таким правильным, ритмическим образом, зачем у читателя оставалось впечатление риторической музыки. Гладкое кавандоли словес оказывает гипнотическое воздействие.

Это своего рода канавка, попав в которую уже не следует слишком пещись о смысле: разумная грамматическая и стилевая необходимость сама его создаст. Зеркальность в прозе — то же, что метр и рифма в поэзии. Авторитет слов, оказавшихся в жесткой схеме прозаического ритма, играет меньшую предназначение, чем сама эта схема. Вслушайтесь: «В цветущей Андалузии — со временем, где шумят гордые пальмы, где благоухают миртовые рощи, идеже величественный Гвадалквивир катит медленно свои воды, идеже возвышается розмарином увенчанная Сиерра Морена, — там увидел я прекрасную». Годовщина спустя с тем же успехом и так же привлекательно писал Северянин.

В тени такой прозы жили многие поколения писателей. Они, вестимо, избавлялись понемногу от красивостей, но — не с гладкости стиля. Чем хуже писатель, тем глубже трасса, в которой он елозит. Тем больше зависимость последующего говорение от предыдущего.

Тем выше общая предсказуемость текста. Благодаря чего роман Сименона пишется за неделю, читается по (по грибы) два часа и нравится всем. Великие писатели денно и нощно, а в XX веке особенно, сражались с гладкостью стиля, терзали, кромсали и мучили его. Так до сих пор подавляющее большинство книг пишется праздник же прозой, которую открыл для России Карамзин.

«Бедная Лиза» появилась нате пустом месте. Ее не окружал густой писательский контекст. Карамзин в одиночку распоряжался будущим русской прозы — затем что, что его можно было читать не точию для того, чтобы возвыситься душой или выкинуть нравственный урок, а для удовольствия, развлечения, забавы.

Яко бы там ни говорили, а в литературе важны далеко не благие намерения автора, а его способность увлечь читателя выдумкой. На др бы все читали Гегеля, а не «Графа Монте Кристо». Следственно, Карамзин «Бедной Лизой» угодил читателю. Русская публицистика захотела увидеть в этой маленькой повести прообраз своего светлого будущего — и увидела. Симпатия нашла в «Бедной Лизе» беглый конспект своих тем и героев.

Со временем было все, что ее занимало и занимает поперед сих пор. В первую очередь — народ. Опереточная выведенка Лиза с ее добродетельной матушкой породила бесконечную череду литературных крестьян. Еще у Карамзина лозунг «правда живет не в дворцах, а хижинах» звал к тому, для того чтобы учиться у народа здоровому нравственному чувству. Вся водка классика, в той или иной степени, идеализировала мужика.

Чем черт не шутит, что трезвый Чехов (рассказ «В овраге» ему продолжительно не могли простить) был едва ли безвыгодный единственным, кто устоял перед этой эпидемией. Карамзинскую Лизу дозволительно и сегодня обнаружить у «деревенщиков». Читая их прозу, позволительно быть заранее уверенным, что прав всегда окажется услужник из народа.

Вот так в американских фильмах отнюдь не бывает плохих негров. Знаменитое «под черной кожей бьется нутряк тоже» вполне применимо к Карамзину, который писал: «И крестьянки умеют любить». Наворачивать тут этнографический привкус колонизатора, мучимого угрызениями совести.

Эрик тоже мучается: он «был до конца жизни несчастлив». Этой незначительной реплике в свою очередь суждена была долгая жизнь. Из нее выросла домовито лелеемая вина интеллигента перед народом. Любви к простому человеку, человеку изо народа, от русского писателя требуют так (давно и с такой настойчивостью, что нам покажется моральным уродом всякий кому только не лень, кто ее не декларирует.

(Есть ли русачка книга, посвя 10 щенная вине народа пред интеллигенцией?) Между тем, это отнюдь не такая ужак универсальная эмоция. Мы ведь не задаемся вопросом — любил ли азбучный народ Гораций или Петрарка. Только русская интеллигенция страдала комплексом вины в этакий степени, что торопилась отдать долг народу всеми возможными способами — с фольклорных сборников до революции.

У Карамзина все сии сюжеты уже есть, хотя и в зачатке. Вот, примерно сказать, конфликт города и деревни, который продолжает питать русскую музу и в эту пору. Провожая Лизу в Москву, где та торгует цветами, монахиня ее говорит: «У меня всегда сердце маловыгодный бывает на месте, когда ты ходишь в городок, я всегда ставлю свечу перед образом и молю Господа Бога, с целью он сохранил тебя от всякой напасти».

Городище — средоточие разврата. Деревня — заповедник нравственной чистоты. Обращаясь тута к идеалу «естественного человека» Руссо, Карамзин, опять таки на ходу, вводит в традицию деревенский литературный пейзаж, традицию, которая расцветала у Тургенева, и с тех пор служит лучшим источником диктантов: «На дело (другое стороне реки видна дубовая роща, подле которой пасутся многочисленные стада, после этого молодые пастухи, сидя под тению дерев, поют простые, унылые песни».

С одной стороны — буколические пастухи, с не тот — Эраст, который «вел рассеянную жизнь, думал не более о своих удовольствиях, искал их в светских забавах, да часто не находил: скучал и жаловался на судьбу свою». (само собой) разумеется же, Эраст мог бы быть отцом Енюта Онегина. Тут Карамзин, открывая галерею «лишних людей», овчинка выделки стоит у истока еще одной мощной традиции — изображения умных бездельников, которым ничегонеделание помогает сохранить дистанцию между собой и государством. По причине благословенной лени, лишние люди — всегда фрондеры, всякий раз в оппозиции.

Служи они честно отечеству, у них бы безвыгодный оставалось времени на совращение Лиз и остроумные отступления. К тому но, если народ всегда беден, то лишние миряне всегда со средствами, даже если они промотались, (то) есть это случилось с Эрастом. Безалаберное легкомыслие героев в денежных вопросах избавляет читателя через ме 11 лочных бухгалтерских перипетий, которыми в) такой степени богаты, например, французские романы XIX века.

У Эраста в потащить нет дел, кроме любви. И тут Карамзин постулирует очередную предписание русской литературы: целомудрие. Вот как описан пункт падения Лизы: «Эраст чувствует в себе трепет — Лиза опять же, не зная отчего — не зная, что с нею делается…

Ахти, Лиза, Лиза! Где ангел хранитель твой? Идеже — твоя невинность?» В самом рискованном месте — одна интерпункция: тире, многоточие, восклицательные знаки. И этому приему было судьба долголетие.

Эротика в нашей литературе за редкими исключениями (бунинские «Темные аллеи») была книжной, первый. Высокая словесность описывала только любовь, оставляя постель анекдотам. Об этом и напишет Бродский: «Любовь (языко акт лишена глагола». Из за этого появятся Лимонов и многие оставшиеся, пытающиеся этот глагол найти.

Но не манером) то просто побороть традицию любовных описаний возле помощи знаков препинания, если она родилась кроме в 1792 году. «Бедная Лиза» — эмбрион, из которого выросла наша письменность. Ее можно изучать как наглядное пособие в соответствии с русской классической словесности. К сожалению, очень долго у основателя сентиментализма читатели замечали одни вой.

Их, действительно, у Карамзина немало. Плачет автор: «Я люблю тетуся предметы, которые заставляют меня проливать слезы нежной скорби». Слезливы его герои: «Лиза рыдала — Эрик плакал». Даже суровые персонажи из «Истории государства Российского» чувствительны: услышав, отчего Иван Грозный собирается жениться, «бояре плакали с радости».

Поколение, выросшее на Хемингуэе и Павке Корчагине, буква мягкотелость коробит. Но в прошлом, наверное, сентиментальность казалась больше естественной. Ведь даже герои Гомера то и функция заливались слезами. А в «Песни о Роланде» постоянный рефрен — «рыдали гордые бароны».

Тем не менее, всеобщее оживление интереса к Карамзину, может быть, сертификат того, что очередной виток культурной спирали невольно отрицает уже приевшуюся поэзию мужественного умолчания, предпочитая ей карамзинскую явственность чувств. Сам автор «Бедной Лизы» сентиментализмом увлекался в меру. Суще профессиональным литератором почти в современном смысле этого болтовня, он использовал свое главное изобретение — гладкопись — во (избежание любых, часто противоречивых целей. В замечательных «Письмах русского путешественника», написанных в так же время, что и «Бедная Лиза», Карамзин уж и трезв, и внимателен, и остроумен, и приземлен.

«Ужин наш состоял изо жареной говядины, земляных яблок, пудинга и сыра». А тогда Эраст пил одно молоко, да и то с рук любезной Лизы. Герой же «Писем» обедает с как следует и расстановкой. Путевые заметки Карамзина, изъездившего пол Европы, а как же еще во времена Великой французской революций — декламирование поразительно увлекательное. Как и любые хорошие дневники путешественников, сии «Письма» замечательны своей дотошностью и бесцеремонностью.

Путешественник — даже если такой образованный, как Карамзин — всегда в чужом краю выступает в роли невежды. Возлюбленный поневоле скор на выводы. Его не смущает ультимативность скороспелых суждений. В этом жанре безответственный импрессионизм — вынужденная и приятная непременность.

«Немногие цари живут так великолепно, как английские престарелые матрозы». Либо — «Сия земля гораздо лучше Лифляндии, которую безлюдный (=малолюдный) жаль проехать зажмурясь». Романтическое невежество лучше педантизма. На первом месте читатели прощают, второе — никогда. Карамзин был одним с первых русских писателей, которому поставили памятник.

А, конечно, не за «Бедную Лизу», а за 12 томную «Историю Государства Российского». Современники считали ее превыше всего Пушкина, потомки не переиздавали сто полет. И вдруг «Историю» Карамзина открыли заново. Вдруг симпатия стала самым горячим бестселлером.

Как бы нынешний феномен ни объясняли, главная причина возрождения Карамзина — его (жизненная, все та же гладкость письма. Карамзин создал первую «читабельную» русскую историю. Публичный им прозаический ритм был настолько универсален, что-нибудь сумел оживить даже многотомный монумент. История существует у любого народа всего лишь тогда, когда о ней написано увлекательно. Грандиозной персидской империи неважный (=маловажный) посчастливилось родить своих Геродотов и Фукидидов, и древняя Иран стала достоянием археологов, а историю Эллады знает и любит с носа).

То же произошло с Римом. Не было бы Тита Ливия, Тацита, Светония, может являться, и не назывался бы американский сенат сенатом. А грозные соперники Римской империи — парфяне — отнюдь не оставили свидетельств своей яркой истории. Карамзин есть для русской культуры то же, что античные историки интересах своих народов.

Когда его труд вышел в светик, Федор Толстой воскликнул: «Оказывается, у меня есть родная сторона!» Хоть Карамзин был не первым и не единственным историком России, симпатия первый перевел историю на язык художественной литературы, написал интересную, художественную историю, историю исполнение) читателей. В стиле своей «Истории Государства Российского» спирт сумел срастить недавно изобретенную прозу с древними образцами римского, прежде всего всего, тацитовского лаконического красноречия: «Сей народ в одной нищете искал чтобы себя безопасность», «Елена предавалась в одно время и нежностям беззаконной любви и свирепству кровожадной злобы». Только лишь разработав особый язык для своего уникального труда, Карамзин сумел обработать всех в том, что «история предков всегда любопытна для того того, кто достоин иметь отечество».

Хорошо написанная история с географией — фундамент литературы. Без Геродота не было бы Эсхила. По причине Карамзину появился пушкинский «Борис Годунов». Без Карамзина в литературе появляется Пикуль. Огулом XIX век русские писатели ориентировались на историю Карамзина.

И Щедрин, и А. К. Яснополянский мудрец, и Островский, воспринимали «Историю Государства Российского» как отправную точку, что нечто само собой разумеющееся. С ней часто спорили, ее высмеивали, пародировали, так только такое отношение и делает произведение классическим. Эпизодически после революции русская литература потеряла эту, ставшую естественной, подчиненное положение от карамзинской традиции, разорвалась долгая связь промежду литературой и историей (не зря вяжет «узлы» Солженицын).

Современной словесности беспричинно не хватает нового Карамзина. Появлению великого писателя должно быть предшествовать появление великого историка — чтобы из отдельных осколков создалась гармоническая литературная ландшафт, нужен прочный и безусловный фундамент. XIX век такой основой обеспечил Карамзин. Спирт вообще очень много сделал для столетия, о котором писал: «Девятый получи и распишись десять век! Сколько в тебе откроется такого, который мы считали тайной».

Но сам Карамзин всегда же остался в восемнадцатом. Его открытиями воспользовались оставшиеся. Какой бы гладкой когда то ни казалась его беллетристика, сегодня мы читаем ее с ностальгическим чувством умиления, наслаждаясь теми смысловыми сдвигами, которые производит в старых текстах срок и которые придают старым текстам слегка абсурдный темперамент — как у обэриутов: «Швейцары!

Неужели можете вы пировать таким печальным трофеем? Гордясь именем швейцара, безлюдный (=малолюдный) забывайте благороднейшего своего имени — имени человека». Круглым счетом или иначе, на почве, увлажненной слезами бедной Лизы, выросли многие дары флоры сада российской словесности.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>